В июне 2020 я получила заветный диплом о высшем психологическом образовании, планировала уйти со стройки и полностью отдаться помощи людям. А потом произошло 9 августа.

Как небезразличный к судьбе своей страны человек пошла на выборы. К тому же на работе всех предупредили, что будет проверяться явка, и мы в добровольно-принудительном порядке должны были проголосовать. Я видела много людей в праздничной белой одежде, с белыми браслетами на руках, в их глазах было столько радости, надежды на перемены. Но я понимала, что ничего не изменится: Лукашенко останется у власти, и человеческую жизнь продолжат обесценивать. Власть имущие продолжат жить, а мы и дальше выживать. Какие перемены, когда нет единства, когда даже сосед не знает соседа.

Я проголосовала и уехала к знакомых за город. Когда отключили интернет, стало страшно возвращаться. Такого никогда раньше не было, чтобы не быть в курсе происходящего. Когда все-таки приехала в город, мне не показалось, что произошло что-то страшное, все текло своим чередом. Вышла на работу, и уже там всех облетела новость, что на протестах избивали людей. Многие мои коллеги собирались выходить на площадь 10-го числа вместо тех, кого избили и посадили. В следующий раз, спустя два дня, я увидела их с черно-синими частями тела, которые будто бы и не принадлежали живым людям. Они прошли через задержание, но их отпустили.

В один из этих дней я возвращалась поздно вечером домой и стала свидетельницей того, как десяток людей в черном били одного лежащего на земле человека. Он истошно кричал от боли и звал на помощь. Тело сковало от ужаса, а мозг прекрасно понимал, что ему никак не помочь, там десять человек с нашивками ОМОН. Было дико страшно. Я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, эта картина и этот жуткий крик мучают меня во снах.

Видя, что сделали с коллегами милиция и ОМОН, сердце сжималось от жалости и невозможности осмыслить, как правоохранительные органы могут делать такое с согражданами. Многим пригрозили увольнением за участие в протестах. Мы решили бастовать. Сразу же началось подавление забастовки, опять же через угрозы. Сам генеральный директор предприятия кричал, что мы висим на кончике карандаша у КГБ, где с нами будут разговаривать по-другому. Некоторые сдались. На своем объекте я осталась одна бастующая. На меня по-разному оказывали давление. Было страшно, но это только укрепило мое намерение. Я верила, что делаю все правильно и так больше продолжаться не может.

Пришло время выбирать председателя стачкома, и решением коллег началась моя политическая жизнь: выступления на площади и анонимные угрозы расправой, изнасилованием, несчастным случаем, который может произойти с моим ребенком. К угрозам быстро привыкаешь, но ребенка я спрятала у друзей подальше от города. Как оказалось не зря. Спустя некоторое время начали звонить знакомые из общежития, где я раньше жила, и сообщать, что меня ищут. Многим досталось за меня от не желающих представляться гостей. Я поняла, что рано или поздно и меня достанут.

В один из вечеров ко мне в дверь постучали. Стучали долго и настойчиво. В панике я приняла решение выпрыгнуть из окна и убежать. Повезло, что под окном не караулили. Таксист сразу же узнал меня, догадался, что произошло, помог спрятать телефон и добраться до знакомых. Скрывалась я недолго – нашли моего ребенка. Поэтому пришлось показаться. Дальше пошли ежедневные вызовы то в РУВД, то в КГБ, то в Следственный комитет.

Что бы не случилось на протестах, меня подозревали во всем, не глядя даже на то, была я там или нет. Когда на одном из субботних женских маршей с тихаря сорвали балаклаву, меня пытались обвинить и в этом. Разговаривали очень грубо, нахально, лгали о том, что есть видеозапись, подтверждающая «мой» поступок. Я была непреклонна. Слежка, вызовы и допросы продолжились.

А потом слили мой номер, выставив меня проституткой. И вот тогда жизнь стала еще ярче. Мне в спину кричали гадости. Меня в прямом смысле пытались закидать камнями, как Магдалену когда-то. Было больно не от ударов камней, а от того, что люди не понимают, что происходит, не осознают, что стране необходимы перемены, развитие. Многие люди оказались мелочными, живущими по принципам «моя хата с краю» и лишь бы была «чарка и шкварка». Как-то раз мне позвонил милиционер, который пытался вызвать меня как проститутку. Я съязвила, посоветовав подлечиться и найти женщину, которая ложилась бы к нему в постель добровольно и бесплатно, чем очень его задела: «Таких с..к как ты надо вырезать». Я написала заявление в милицию, но, конечно же, получила отказ в возбуждении. Якобы личность сотрудника установить не удалось.

Потом были дворовые марши и чаепития. На одном из них приехавший наряд пытался убедить нас, что жарить шашлыки у реки с соседями – несанкционированная акция. Мы долго спорили, выслушивали угрозы и рассказы о том, как трудно нам будет выжить в СИЗО. На тот момент страшно уже не было. Было просто обидно и душила злоба, что мы смогли это допустить. Тот наряд уехал ни с чем. Это ощущалось как маленькая победа.

Я помню воскресный марш в день рождения нелегитимного. Мы прошли до психиатрической больницы в Гродно и оставили там наши подарки режиму. Когда возвращались маршем назад, космонавты перекрыли нам путь. Начался хапун. Мы с женщинами быстро сориентировались и решили прикрывать мужчин собой. Тогда еще женщин массово не били и не задерживали. Но в тот день порядок изменился. Соседке по сцепке на моих глазах сломали дубинкой нос. Я получила кулаком в солнечное сплетение. Как оказалось потом, мне сломали 4 ребра. Я не подавала заявление, потому что знала, на меня и так пытаются завести уголовку. Я понимала, что могу просто исчезнуть с лица земли, а у меня было много планов на победу.

В тот раз некоторых задержали, некоторых просто избили. В определенный момент мы решили, что будем все сдаваться: сложили руки за спиной и начали заходить в бус. Мы объявили, что не будем оказывать сопротивление. ОМОН растерялся и поначалу ничего не делал, но, когда они поняли, что все 200 человек в бус не влезут, начали выталкивать нас оттуда. Я пролетела метра три и очень больно приземлилась. После операций на спину, перенесенных незадолго до этого, я испугалась, что уже не встану. Но я снова встала. ОМОН начал размахивать дубинками, а потом один не выдержал и достал пистолет. Стал стрелять в воздух и истошно орать, что он нас всех расстреляет и ему за это ничего не будет. Наверное, это было самое страшное. Эти бегающие глаза, наполненные яростью и кровью...

И вот начали задерживать активистов, а те стали экстренно выезжать из страны. Я понимала, что когда-то это настигнет и меня. На тот момент мы занялись помощью детскому хоспису, организовывали там мероприятия, на которые, кстати, часто заглядывали ОМОН и милиция. Детские праздники считались акцией, а наша помощь несанкционированной. Директору хосписа тоже пришлось уехать. Круг замыкался все плотнее и плотнее. Однажды в хосписе я познакомилась с начальником гродненского ОМОНа. Очень злой, мстительный и агрессивный человек. Особенно ненавидит он женщин. Я прочувствовала это всем своим нутром, а он хорошо меня запомнил. И на очередном марше он поздоровался со мной лично, но сказать обычное «Здравствуйте» в ответ у меня не повернулся язык. «Жыве Беларусь!», – поздоровалась я. На что получила: «Я тебя, с..ку, лично буду задерживать. Ты узнаешь на себе все прелести приемов». И тогда я поняла, что ходить по улицам Гродно мне осталось совсем недолго. Но я продолжила.

И вот поступила информация, что меня собираются задержать. Задерживать будут жестко, брутально, чтобы остальным было неповадно. Пришла и моя очередь. Когда я поинтересовалась у знакомого, что будет с моим ребенком, он мне четко и ясно дал понять, что моего ребенка обработают так, что через пару дней он забудет, как меня зовут: «И скажешь спасибо, если он выйдет со здоровой головой». Но, к сожалению, я знаю, как в детдомах могут издеваться над детьми. Получая образование педагога, я посещала эти заведения и видела, что там у нас происходит. Поэтому я приняла решение уехать и продолжать активизм из-за границы. Ради сына, ради его будущего. Нам позвонили днем, а вечером мы уже уехали.

Я не сдалась и продолжаю борьбу из-за границы. Я в ответе за тех, с кем выходила, и тех, кто стоял со мной плечом к плечу в сцепках. Бесконечные цирковые номера в судах, постоянная тревога за друзей и родных, невозможность навестить могилу матери и любимого мужчины – то, что не позволяет мне сложить руки, как бы сильно меня не опустошала борьба.
ЮЛИЯ
34 года, председательница стачкома
14
20
Made on
Tilda