В ночь с 9 на 10 августа мы с соседкой дождались протоколов и сели выпить пива у себя во дворе. На нашем участке победил Лукашенко, ничего нового. Со двора мы слышали воодушевленные крики толп, с разных сторон, издалека, отовсюду. Мы не удержались и тоже двинули в центр. По дороге узнали, что на Стеле война, и вернулись домой.

Этой ночью я не могла уснуть и поехала в 2 часа ночи на велосипеде посмотреть, что происходит на Риге, Комаровке, Бангалор. Когда на улицах уже почти никого не было кроме автозаков, в какой-то момент в метрах 10 от меня остановилась колонна автобусов и оттуда выскочил ОМОН. Так быстро я никогда не удирала. Ехала, а параллельно со мной хватали и вязали парней. Бежали они с той же скоростью, как я ехала на велосипеде.

В те первые дни я никуда не ходила. Каждую ночь отсматривала чаты, открывала подъезд, оставляла средства первой помощи. Когда прочитала про пытки, проплакала всю ночь, а утром встала, села на велик и поехала на Комаровку, на ту первую акцию женщин в белом. Немного полегчало.

И вот девушки стали обниматься с ОМОНом. Я их не осуждала, но в целом вся эта резкая смена вайба, весь этот позитив меня сильно угнетал. Помню, пошла покупать продукты, чтобы отвезти пострадавшим в больницу. Прохожу мимо Риги, слышу песни, смех, радостные возгласы и не понимаю, как можно радоваться, и чему, собственно, радоваться. Не то чтобы я их осуждала, нет. Просто мне было плохо. Хотя плохо было всем, разумеется. Но тогда я думала, что все вокруг не осознают ада, который с нами происходит. Так я долго не могла найти свое место в протесте.

С одной стороны, радовалась, что люди такие классные, что все так объединились и помогают друг другу, а с другой, – совсем не чувствовала себя с ними на одной волне. На марши по воскресеньям и протесты в будние надевала не белое, а штаны цвета хаки и черную футболку. Рисовала агрессивные плакаты. На самом деле я очень люблю всех этих людей в белом, а женщин так тем более. Женские марши были моими любимыми. Женщины первыми стали перебегать дорогу, прорывать цепи ОМОНа, вести коммуникацию в колонне, защищать подруга подругу и мужчин. На женских маршах я гордилась всеми женщинами, как будто они мои подруги или сестры. И собой тоже гордилась. Теперь мне кажется, что в этом позитиве – огромная человеческая сила. Именно эта сила уже полгода изводит власть.

А потом меня приняли и посадили на 12 суток.

На Окрестина было плохо. В тюрьме было все, что я ненавижу в этом мире, да еще и в концентрированном виде. Отношения власти и подчинения, унижение, дегуманизация, токсичная маскулинность. Каждый день – сюрприз. «Доброе утро, на…й!», – так начинался день. Думала даже поставить это на будильник на телефоне, когда выйду. Туалет с налипшим засохшим говном. За разговорами с сокамерницами отключалась от реальности, но только поворачивался ключ – и внутри все падало. Что на этот раз придумаете? Никогда ничего не говорят, непонятно, куда ведут, что будет дальше. Наши жизни нам не принадлежали, мы полностью в их власти, мы заложницы. Отколупала прутик из решетки, выпилила на столе «не дай ублюдкам себя доконать». Плакала и материлась. Хамила надзирателям, называла их террористами и одновременно дрожала от страха. Жаль, в лицо не плюнула – не хотела попасть в стакан. Невыносимая несправедливость и унижение, которого я никогда не приму.

Сидела я с потрясающими женщинами. Как может столько классных людей оказаться в одном месте, в одной маленькой камере? Все такие разные и такие крутые. С нами сидела ЛГБТ-активистка, ей подруга передала потрепанный детектив в мягкой обложке, и она читала нам его вслух. Было очень смешно. Она же проводила для нас группы поддержки: мы садились в круг и рассказывали о своих чувствах, плакали, обнимались, поддерживали подруга подругу. Мы ее называли нашей духовной лидеркой. Была журналистка, которая занимается стендапом. О самых обыкновенных вещах она рассказывала очень смешно. Была юристка, которая, когда у нас отобрали матрасы, выключили воду, подселили лишних людей и бездомную женщину, – первая стучала в двери и требовала соблюдения условий содержания и вызвать начальника ИВС. Записывала все нарушения, чтобы выйти и написать жалобу по каждому пункту. Еще она снисходительно признавала, что тюремная еда более-менее вкусная, как будто саму себя пыталась в этом убедить. Мы договорились выдать ей орден из рыбной котлеты за такую отвагу. Много разговаривали и смеялись, у нас была очень громкая камера. В такой компании все сложности были выносимы.

Первая передачка оказалась очень важной – так мы поняли, что наши родные знают, где мы. В день первой передачки журналистке ее не выдали, а она не сдержалась и надерзила надзирателю. Именно после этого они забрали у нас матрасы. Видимо, думали, что мы на нее разозлимся. Оказалось, это их прием, чтобы расколоть камеру. Они там вообще ничего не понимают.

В ту ночь какой-то «добрый полицейский» в строжайшем секрете выдал нам матрасы, но предупредил, если мы проговоримся об этом, нам не поздоровится. А еще обиделся, что мы не сказали ему «спасибо». Поскольку нас было больше, чем шконок, мы с журналисткой спали на полу, но зато на матрасах. Утром он матрасы забрал.

Самых веселых из нас забрали в Жодино, и мы остались вдвоем с 18-летней девочкой-студенткой. Нас забрали на одном марше, в одно РУВД, мы были в одной камере в ИВС и в ЦИП, а потом и в Барановичах. Как подружки. Она меланхоличная, как и я, и когда мы с ней остались одни в камере, очень ясно ощутили, как тяжело двум грустным людям в тюрьме и как тяжело, наверное, сидеть одной. Узнали, какая в камере может быть тяжелая густая тишина. Второй раз матрасы нам не выдали. Мы стучали в двери и требовали, а надзиратель сказал, что они на дезинфекции, чтобы нас, таких красивых, не покусали вши.

Потом нас перевели в ЦИП. В камере страшно воняло мочой, но не так, как обычно воняет от толчка, порывами и с определенных точек, а будто мочой были облиты стены. В ЦИПе камера была меньше, и мне показалось, что там можно сойти с ума. В этот день нас покормили один раз. Дальше было этапирование в Барановичи. Выставили лицом к стене, ну как всегда. С овчаркой по одной коридором загоняли в автозак и рассаживали в узкие камерки на троих. Было тяжело дышать. Сопровождающий сказал, что, если будем громко разговаривать, они применят физическую силу, а если попробуем сбежать – будут стрелять на поражение. Впервые выдали маски. Пока ехали, у меня было стойкое ощущение, что нас привезут в чисто поле и расстреляют. Оказалось, не только у меня.

В Барановичах из автозака до камеры нас проводили красиво: длинным коридором из сотрудников департамента исполнения наказания, у каждого пневмат за спиной и овчарка – все как надо. Я была в ярко-голубой толстовке с мордочкой котика на груди и чувствовала себя звездой. Досматривали женщины. Раздевались догола и приседали три раза. Выдали прокуренный матрас, постельное и ржавую кружку. Поселили 17 человек в одну камеру.

Первые пару ночей я долго не могла уснуть, думала, а какой у них будет приказ завтра, на этой неделе, а вдруг репрессии ужесточились уже сегодня. Но из всего срока эти оставшиеся дни были лучшими, насколько это возможно в тюрьме. Мы с сокамерницами подружились. У нас сложился настоящий матриархат! Всю еду из передачек мы ели вместе и шутили, что раз мы сестры, то и родители, и друзья у нас общие. А еды, кстати, было очень много, потому что в СИЗО разрешили передачки каждый день. Как в продуктовом магазине были заставлены все полки и свободные нары. Было 2 пакета с мясом, срочный и несрочный, несколько кульков кофе, 5 кипятильников, 2 мы даже умудрились спалить. Завтраки инстаграмные – тюремная каша с курагой, миндалем, кешью, макадамией. Бутерброд из хлеба с семечками с авокадо и оливковым маслом. Кому-то передали красную рыбу, креветки, манго. Я на воле так не питалась. Тюремная еда, кстати, была вкусной и в больших порциях.

Мы ни разу не поругались, все решали диалогом. С 6 утра до отбоя, да и после отбоя тоже, не было ни минуты тишины. Поражалась, что человек в принципе способен так много и долго разговаривать. По вечерам мы хором пели «Пагоню», «Магутны Божа», «Грай». На прогулках играли в ручеек и пели «Купалінку». За это нам угрожали расселить и отобрать матрасы. Но это был один такой надзиратель. Остальные относились к нам как к людям, а не как к животным, и даже лояльнее, чем позволяют правила СИЗО. Водили на прогулки каждый день, в душ через день.

Было весело. Чувствовали себя в эпицентре революции. Самым большим событием были письма. Все писали, что мы герои, а мы смеялись, мол, какие мы герои, только едим, спим, снова едим. Но когда мне написала младшая сестра, что гордится мной, я расплакалась.

Все время до задержания ходила на акции, была на всех маршах. Больше я никуда не хожу и не пойду. Некоторые мои сокамерницы ходят, убегают от ментов и светошумовых. Я ими восхищаюсь, а еще удивляюсь, как мне совсем не стыдно признать, что я не хочу больше участвовать в протестах. Нет, не страшно. Просто очень больно. За все и всех. Всю сознательную жизнь я живу с необъяснимой болью, и сейчас она в зените. Я нашла свое место в протесте.

Вокруг все рушится, и я не хочу разрушить еще и себя. Я буду заниматься терапией, работать, перечислять деньги и переводить новости. Теперь я хочу сохранить себя, чтобы войти в новую Беларусь свободной, в том числе и от своей внутренней тюрьмы. Не дать ублюдкам себя доконать.


САША
23 года, продюсерка
16
20
Made on
Tilda