Я собиралась дойти до площади Перемен. Чувствовала, что это правильно. Новость про убийство Романа Бондаренко (а то, что его убили, у меня сомнений не было) обескровила, вывернула наизнанку, причинила боль.

В послевыборной Беларуси погибали люди. Но, наверное, когда выходишь на акцию протеста в Беларуси, то внутренне готовишься к тому, что тебя или кого-то, кто рядом с тобой, могут покалечить или убить. С Ромой было иначе. Нападение и его похищение неизвестными произошло во дворе спального района. Это была уже не фронтовая открытая война с народом, а тихая карательная операция, когда зло нашло человека не в «центре боевых действий» – оно пришло за ним на порог его дома.

Я планировала пойти на акцию вместе с подругами. Прочитали в Телеграме, что собираться нужно около ст.м. Пушкинская, а потом двигаться в сторону «площади Перемен». Транспорта в сторону Пушкинской, конечно же, не было, редкие маршрутки буквально тянулись в горку, ехали медленно и были забиты под завязку. Хоть подходи и подталкивай. «Ваша позиция в очереди 84. Тын-ды-дын, тын-дын-дын». Никакого «Яндекс. Такси», разумеется. Интернет отключили. Стала набирать на старый добрый 135. Пока продвигаюсь по невидимой телефонной очереди ближе к «прилавку раздачи такси», покупаю бутерброд и съедаю его прямо на остановке. Потом еще несколько раз хвалила себя за решение поесть, потому что поесть в следующий раз удалось нескоро.

Водитель из 135 оказался участником событий 2010 года. Мы с ним долго сравнивали события десятилетней давности с тем. что происходит сейчас. Ему в итоге удалось подвезти меня до самой ст.м. Пушкинская через дворы. Еще и не хотел брать денег за поездку, смогла всучить только половину суммы. Было стыдно ничего не заплатить, он ведь старался, чтобы подъехать как можно ближе – самый простой и прямой маршрут был перекрыт ГАИ. Подруги должны были прийти к ст.м. Пушкинская пешком.

А там уже было несладко. Люди подтягивались к кинотеатру «Аврора», забирались на пригорок, а в них кидали светошумовые гранаты. Что меня поразило тогда, так это какая-то будничность происходящего. Взрыв. Мы стоим. Еще взрыв ближе. Мы стоим. Никто не бежит, не прячется. Взрыв еще ближе. Потихоньку отходим. Обходим магазин и кинотеатр, становимся с другой стороны. Взрывают, ну и ладно. Первый раз что ли?

Подружки добраться до точки сбора так и не смогли. Маршрутки без номеров «ст.м. Пушкинская – Фрунзенское РУВД/ Центральное РУВД/ Советской РУВД и т.д» гоняли по улицам в округе, останавливались и загребали людей. Девочки спрятались в квартире у случайных людей, и больше в тот день на акцию не вышли.

Но я собиралась дойти до площади Перемен во что бы то ни стало. Даже если придется идти одной. Ну как одной... По улицам и дворам по два-три человека, иногда группами побольше шли люди. Казалось, что все они случайные прохожие, но, присмотревшись, можно было увидеть – они заряжены чем-то общим. Никогда не забуду, как во дворе дома одна милая пожилая леди долго всматривалась мне в лицо (она медленно шла мне навстречу), а потом, опознав «свою», показала мне знак «виктории».

Недалеко от «Каскада» познакомилась с милой парой из Солигорска. Они приехали специально в Минск на протест. Вместе мы дошли до площади Перемен. Дорога заняла около трех часов. Мы обходили кордоны, перелазили через заборы, знакомились друг с другом, встречали друзей, горько шутили, делились едой.

По-моему, зашли на площадь со стороны Орловки. Правда, не с первой попытки. Постоянно приходили новости, что с площади Перемен людей оттесняют. Мы отходили подальше, собирались в спонтанные ручейки и снова двигались к цели, но уже с другой стороны. Хождения по дворам мне дико напомнили рассказы прадедушки о первых годах партизанщины, когда беларусы спонтанно организовывались, коллективно принимали решения, делили кров и пищу в лесу, – и все это без какого-либо управления. То есть белорусам и 80 лет назад не нужны были координаторы, а что уж говорить про сейчас...

Наверное, не совру, сказав, что когда мы добрались до площади Перемен, то все вместе почувствовали сошествие камнепада с души. Это было небезопасно, сложно, но правильно. К счастью или к сожалению, правильные вещи чаще всего вещи непростые.

Помню, что люди кричали «Позор!», «Не забудем! Не простим!», «Я выхожу!». Эхо разносилось и отражалось от стен домов. Над трансформаторной будкой, на которой Рома сам нарисовал диджеев перемен, развевался бело-красно-белый флаг. На этом маленьком пятачке площади Перемен, по сути своей детской площадке, было много людей, которые плакали. А дети, которые должны играть в песочнице с лопатками, поправляли лампадки и зажигали потухшие свечи на перегонки.

Внезапно кто-то закричал и движение толпы ускорилось. «Бегите!», – крикнула девушка из окна. Началась неразбериха: кто-то встал в сцепку, кто-то бежал, я потеряла людей, с которыми познакомилась по дороге на площадь.

Пыталась уйти с площади: налево – перекрыто, назад-вперед – кричат из окон «Не иди туда, там ОМОН!». Тут житель ближайшего дома открыл двери подъезда, и туда ринулась горстка людей. Я за ними.

По-моему, я поднялась на 12-й этаж, нажала, наверное, инстинктивно, потому что много лет сама прожила на этом этаже. Вышла на пожарный балкон. Крики «Позор!» из разных башен нашей крепости. Внизу вовсю крутили людей: кого-то вели под белы руки, кого-то волокли, за кем-то бежали. Стало понятно, что возвращаться вниз пока не вариант. Мимо пробежали ребята. Мы поздоровались и, кажется, даже пожелали друг другу удачи.

Пошла на лестничную площадку, позвонила в дверь – не открыли. Позвонила во вторую – не открыли. Я дернула ручку двери – не заперто. Захожу в помещение: симпатичная квартирка с новым ремонтом. Одна комната, совмещенная с кухней, дверь балкона открыта, с порога видно, что девушка снимает задержания с балкона.

«Здравствуйте! А можно я у вас здесь подожду? Там внизу как-то не очень», – пытаюсь шутить. Отвечает: «А я не хозяйка квартиры, хозяин еще на площади, но, наверное, можно».

Можно так можно. Пальто – на вешалку. Сумку – на полку. Обувь аккуратно сняла, чтобы грязи хорошим людям не нанести.

Иду на балкон. Представляюсь и узнаю, что девушку зовут Дарья.

На балконе висел флаг. Дарья снимала происходящее, в то время как один из начальников ОМОНа призывал людей сдаваться. Тех, кто не побежал прятаться, было немного, а омоновцев наоборот – орда. Такого количества силовиков в одном месте я никогда не видела: со щитами и без, в касках, в балаклавах разных цветов. Было много бусиков и автозаков. И все брошено, чтобы окружить детскую площадку в одном из минских «спальников».

Пришел хозяин квартиры вместе со знакомым.

«А можно Михалина у нас переждет?», – спросила Дарья. «Да, пусть остается», – сказал Паша, хозяин квартиры. Квартиру, правда, он арендовывал.

Мы стояли вчетвером и смотрели вниз, как выводят людей из оцепления в бусики и автозаки. Паша еще прокричал вниз: «Позор!». Начинало темнеть. В какой-то момент к дому напротив нашего приехали силовики с оборудованием. Кажется, что это был ГУБОПиК. Они сначала что-то делали с домофоном, а потом пешком поднялись на самый верх дома. Пожарные балконы были открыты, поэтому за их передвижениями можно было наблюдать. Через некоторое время вывели несколько человек из подъезда и поставили лицом к стене. Позже я узнала, что среди задержанных были журналистки Белсата, которых потом приговорили к двум годам колонии за стрим из окна дома.

Стало еще темнее, в окна стали светить прожекторами, видимо, чтобы рассмотреть, где есть бело-красно-белые флаги. Паша свой на всякий случай снял. В домовом чате появились сообщения, что у каждого подъезда стоят патрульные и проверяют у тех, кто выходит, паспорта. Если нет регистрации по адресу, уводят в автозак.

Стемнело. Огоньки лампадок на площади стали гореть ярко-ярко. В огромном количестве привезли работников ЖКХ, они занялись своим уже обычным трудом: складывали в мешки палатки, которые поставили волонтеры, сгребали плакаты с надписями «Рома, прости нас», разбирали море цветов у народного мемориала. Стоял звон бьющегося стекла, словно кто-то разбивает сотни любимых маминых ваз. Такое банальное зло за зарплату.

Окна снова осветил прожектор. В чате дома написали, что девушку из нашего дома с регистрацией по другому адресу задержали. По соседним домам ходят и проверяют количество людей в квартирах и паспорта. В нашем доме тоже вроде бы идет проверка, но никто не открывает.

Паша предложил выключить свет и сделать вид, что у нас тут никого нет. Сидели в темноте. Читали в чатах, что строят КПП на вход и выход к площади Перемен. Соседка с 7-го, кажется, этажа вышла в магазин, у нее проверили документы, провели до магазина и обратно. Спрашиваю у Павла можно ли у него до утра подождать. Ну должны же будут КПП когда-нибудь снять. Говорит, что можно. Мысленно обещаю себе, что если у меня когда-нибудь будет сын, то назову его в честь хозяина квартиры. Читаем про задержания. Страшно, потому что непонятно, что будет, потому что непонятно, что можно сделать в такой ситуаци. Решили, что все-таки, если дверь начнут вскрывать, то откроем. Если будут спрашивать, скажем, что пришли в гости играть в игры и пить чай. Всем становится еще страшнее, мы не понимаем, что происходит, и, главное, насколько мы тут. Пошел слух, что на тех, кого вывели из квартир заведут уголовку.

Спустя время мы включили свет, заварили чай и действительно начали играть в игры. Так понемногу происходит адаптация к неизвестной ситуации. Становится легче, когда ты делаешь хоть что-то: играешь в игры, завариваешь чай, – то чувство контроля над жизнью возвращается, и страх отступает. Ближе к полуночи соседка, которая узнала, что мы здесь, принесла нам еды.

Дарья засобиралась домой. Говорит: «А что тут такого? Я мать, у меня ребенку меньше трех, они не могут надолго задерживать». Могут, Дарья, они теперь все могут: и убивать, и задерживать матерей, и даже убивать матерей. Успокоили ее, уговорили остаться. В этой части Паша из контекста разговора понял, что я не подруга Дарьи, а случайный человек. Мне показалось, что ему это не понравилось, но он с этим справился. Я ощущала себя скованно – моя безопасность зависела от незнакомого человека. Оставалось только надеяться, что мы здесь не на три дня или неделю, и что он не передумает и не выгонит меня.

Прочитали в чатах, что часть людей с площади в подвале одного из домов. Поняла, что мне жутко повезло все-таки попасть в квартиру – этажи прочесывали. Если бы осталась на пожарном балконе, то наверняка бы уже стояла в РУВД лицом к стене.

Заснуть не могли, хоть и пробовали. Около часа ночи Паша сказал, что по ближайшим к нам этажам ходят и стучат в двери. Мы с Дарьей оделись на всякий случай, чтобы нас в майках не взяли. Сложно назвать это сном, постоянно прокручиваешь в голове мысли о том, как вообще здесь оказалась. Злишься на себя, на свою глупость, злишься на силовиков. В чатиках обсуждаешь с друзьями и родными, какие вещи и книги тебе передать в случае задержания, что нужно будет обязательно сделать, если я на несколько суток выпаду из жизни: заплатить за квартиру, забрать из ремонта сумку, поливать цветы раз в три дня и так далее.

Начали разговаривать с Дарьей о жизни. Когда ночуешь с незнакомкой в таких условиях, пробивает на откровения, уже как-то не хочется приукрашивать или недоговаривать. Мне кажется, что этот разговор о семье, психологии, работе и о случившемся с Ромой Бондаренко помог мне справиться с этим невыносимым ожиданием.

Утром выходили как партизаны. Сначала проверили все чаты. Вроде бы «сидельцы» начали выходить. Около 10 и мы засобирались. Выходили парами. Паша с Дарьей шел с паспортом и договором на квартиру, мы с другим молодым человеком чуть позже с ключами на квартиру и пакетом мусора. Было страшно, потому что все еще было непонятно, спросят у нас документы или нет. Не спросили! Мы вышли из окружения!

На площади дежурили трое милиционеров. Охраняли, по сути, трансформаторную будку. Рядом с ней играли дети.

Не знаю, какую урок из этого опыта я могу вынести.

Спустя четыре месяца мне все так же невыносимо больно думать про убийство Ромы. Мне все больше кажется, что для Ромы выйти во двор, чтобы остановить срезавших там ленточки неизвестных, было вопросом самоуважения. Как и для нас, тех, кто вышел почтить его память 15 ноября. Потому что, если ты уже не можешь выйти и сказать «нет» этому, то что дальше? Где предел? Значит, с нами можно делать все, что угодно. А как тогда жить, зная про себя и про мир такое? А стоит ли попытка отстоять самоуважение жизни и свободы? Я не знаю.
МИША
28 лет, специалист по коммуникации
18
20
Made on
Tilda