26 сентября меня задержали на акции протеста в Минске – на женском марше, а через несколько дней присудили 13 суток ареста. 4 суток я провела в изоляторах на Окрестина, остальные 9 — в СИЗО №6 г. Барановичи. Судил меня уже легенда беларусского «правосудия» Максим Трусевич, в тот самый день, когда в списке его судов красовались 36 строчек, а на каждый суд отводилось по 10 минут.

Когда я только освободилась, то без остановки рассказывала всем о деталях тюремного быта, при этом весело смеялась и шутила. Я, конечно, была очень рада быть наконец-то на свободе, от переизбытка адреналина меня периодически потряхивало, хотелось кричать и быстро бегать, но точно не думать о недавнем прошлом. В общем, я кричала, быстро бегала и наслаждалась прелестями свободной жизни: кроватью без холодных железных жердей, оставляющих синяки, возможностью принимать душ сколько угодно раз в день в одиночестве, – а также всем, что не пропахло мочой и куревом. А потом я перечитала дневник, который вела, пока сидела, и постепенно начала осознавать, как же это все, черт возьми, не смешно.

Кажется, что тебя посадили, – и ты сидишь. Сидишь себе и сидишь. Кормят, на прогулку иногда выводят. Спишь. Отсыпаешься! Но нет. Заключение – это не передышка, не время для себя, философских размышлений и чтения книг. Читать и спать там тяжело, особенно вначале. Потому что нужно, как бы это громко ни звучало, выживать.

Что делать, если после суда и выписанного штрафа тебя не отпускают домой, а подсовывают второй протокол и, несмотря на твой отказ его подписывать, назначают на завтра суд и оставляют сидеть в одиночестве на полу коридора изолятора? Как поступить, если ты находишься на Окрестина до суда, а дома тебя ждет ребенок – полуторагодовалый/ семилетний/ с аутизмом? Что говорить на принудительном допросе у следователя уголовного розыска, который отказывается представляться и называет допрос «просто беседой», чтобы не подвергнуть опасности себя и близких? Что делать, если при задержании сотрудники ОМОНа забрали ключи от вашей с мужем квартиры, а передачи от него пугающе долго не приходят? Как добиться прихода врача, когда тебе в очередной раз говорят «потом»? Как вылечить больное горло и повышенную температуру в холодной и неимоверно сырой камере без горячей воды? Сколько нужно есть в день, чтобы в том случае, если перестанут отдавать передачи, еды хватило до конца заключения? Что делать, если кажется, что сейчас упадешь в обморок, но открывать для тебя «кормушку» (закрывающееся окошко в двери камеры, через которое заключенным выдают еду) и, уж тем более, окно никто не собирается? Как не заразиться от бездомной и постоянно кашляющей женщины, босой и с язвами на ногах, к которой тебя подсадили на двое суток? Как сохранить чувство собственного достоинства, когда в камере отключили воду? Что делать, если в камере нет ни мыла, ни туалетной бумаги, работники отказываются их выдавать, а тебе сидеть до суда еще как минимум двое суток? Как согреться ночью, если в камере на пять человек вас двое, забрали матрасы и одеяла, вся возможная одежда уже на вас, физические упражнения не помогают, и вы вдвоем и так лежите, прижавшись друг к другу? Как уснуть, если на ночь оставили яркий свет? Что делать, если тебе единственной из камеры сказали срочно собирать вещи и увезли, не сказав куда и зачем? Как не поехать крышей?

На эти вопросы приходилось отвечать мне и другим женщинам, с которыми я сидела в ИВС. Людей, которые попали «на сутки», не просто держат в изоляторах, а мучают – потому что есть такой приказ. И некоторые работники только рады его выполнять. Такое у меня сложилось впечатление.

Мой арест, как и аресты тысяч беларусов и беларусок, – часть террора, который происходит в Беларуси прямо сейчас. Для каждо_й, кто находил_ась в заключении, его или ее «сутки» – личная боль и травма. Задержание и арест – точно не достижение и не доказательство достоинства. Эти события слишком грязные и унизительные, чтобы так называться. Они превращают человека в номер в списке, в бесправное существо в камере, в рот, который нужно кормить, в лабораторную крысу, ожидающую очередного удара током, в кошелек, которому можно выставить счет за содержание, в зверька, за которым можно следить через камеры наблюдения, в «+1» к количеству, которое должно быть задержано сегодня по плану.

Отбывая арест, я чувствовала себя не собой, а существом в постоянной готовности к новой угрозе. Потому что, по сути, люди за дверью камеры могли распорядиться моей жизнью как угодно и не понесли бы за свои действия никакой ответственности. Я ничего не могла с этим сделать. Все, что остается в таких условиях, – внутренняя свобода. Свобода вопреки, свобода, которой никто никогда не учил, а значит, свобода, которую нельзя отнять. Режим держит всех нас за решеткой, и я думаю, что у нас внутри уже есть все, чтобы его побороть. А те, у кого в голове тюрьма, там в итоге и окажутся.
МАРЫЯ
18 лет, студентка
10
20
Made on
Tilda