Платье лежало на чердаке в целлофановой упаковке. Оно было слишком красивое для того, чтобы выкинуть его или продать за бесценок. Я выходила в нем в люди только один раз, в день своей первой свадьбы, ну и пару раз надевала дома, чтобы показать детям. На этом его история могла бы закончиться, если бы не 2020 год.

После второго воскресного марша силовики объявили охоту на бело-красно-белые флаги: их снимали с балконов, врывались за ними в квартиры и стягивали с окон, изымали из сумок и выхватывали из рук. Простой бело-красно-белый флаг стал для нас символом свободы и воли.

Идея родилась мгновенно.

– Андрей, я пойду на марш в свадебном платье. Нарисуешь красной краской полосу на нем?

– Да ну, слишком театрально, – с сомнением в голосе ответил муж.

– Я хочу быть громкой. Это же просто платье, не граната и не лом. Я имею право!

– Как скажешь, – уже с улыбкой согласился он.

Так, в платье, меня и задержали на одном из маршей.

В камере номер 14 было две двухъярусные шконки и две женщины сидели за столом. Ели. По их виду я сразу поняла, что они не революционерки, а дамы бывалые. Это меня напрягло, я не знаток тюремных правил. Поздоровалась и положила свой матрас на свободную лежанку. Одна женщина удивленно посмотрела на мое платье:

– Ого, что это такое?.

– Это платье, – сказала я, как отрезала.

На душе было паршиво. Я застелила свою постель. Сняла платье, под ним были легинсы, а сверху осталась куртка на голое тело. Платье аккуратно сложила под кровать.

Увидела, что в камере есть две книги. Какое счастье! Попросила одну из них и легла читать, отвернувшись к стенке. Было сложно сконцентрироваться на содержании, мысли убегали от меня: почему суда не было, что будут шить, стану ли политзаключенной, когда попаду на волю. В ситуации неопределенности фантазия особо любит подкидывать самые пессимистичные варианты. Заснула.

Проснулась через час от звука открывающейся двери камеры. Подскочила, сердце спросонья колотилось как мотор, руки потрясывались, ничего не соображаю. На входе стоят четыре человека: постовой и тройка в форме, два из них пузатые начальники.

– Зайцева, нам нужно ваше платье, дайте нам его, пожалуйста, – говорят вежливо, пытаются даже доброжелательность изобразить. Но ноты металла отдаются волной паники по телу.

– Мое платье? Нет, не дам. Это моя одежда, я голая под курткой. Не могу, – стараюсь говорить уверенно. Даже дерзко, с вызовом.

– Да нам сто лет не надо ваше платье, только сфотографировать для материалов к делу. Это на время, – ну прям лучшие друзья, вареньем разливаются и все дружно кивают.

– Я не желаю отдавать его, – а сама лихорадочно прикидываю варианты.

Вдруг старшая сокамерница подала голос со своей койки:

– Да дай ты им платье, говорят же – отдадут!

– Да, мы отдадим. Вот прям скоро принесем назад, – и синхронное кивание.

Внутри взрываются гранаты, крутит так, что хоть ты складывайся пополам:

– Точно? Дайте слово. Каждый из вас. Настоящее мужское слово! Даете? – ну неисправимы эти честные люди, хватаются за соломинку и наивно полагают, что святое для них «честное слово», – свято для всех.

– Даем! – опять дружно.

Заставила каждого повторить и сама, своими руками, достала платье из-под койки и передала в руки начальнику ИВС. Дверь закрылась, и я с полной ясностью поняла, что платья моего больше нет.

Платье я больше не видела, оно было приобщено как вещдок и будет храниться с материалами дела в суде Октябрьского района г. Гродно.
ИННА
34 года, столярный блогер
12
20
Made on
Tilda